Так или иначе, если что-либо, что существует, нельзя изменить, то и остается-то только — принять к сведению, что вот так оно и есть. Допустим, вы вполне резонно полагаете, что аборт — дважды свинство; но, оценивая постфактум все попытки его запретить, можно ли придумать на этот счет хоть что-то поумнее, чем просто приписать в графе "Примечания" напротив надписи "человек": "свойственен инфантицид"?

     Это же касается наркомании, постоянной Планка, еврейской диаспоры, уклонения от налогов, перепоя, тупорылого начальства, заряда электрона, секса-порнографии-проституции и многих еще прочих вещей, которые, хоть как к ним ни относись, существуют, — и хоть ты тресни. То мнение, которое о них сложилось у вас, может быть совершенно справедливым и обоснованным, но столь же справедливым и обоснованным может оказаться и мнение противоположное, а сами вещи сии от наших мнений о них не зависят, — то есть плюют на них с высокой колокольни и существуют себе дальше.

     Впрочем, те, кто способен оценить такого рода рассуждение, в нем, пожалуй, уже не нуждаются. Те же, кто... а и к черту их всех, на каждого дурака ума не напасешься.


     Вот, скажем, жил некогда пастух. Пас себе овец, никого не трогал. Однажды же на него хлопнулась благодать, да и чуть было не вывихнула ему мозги насовсем. Очнулся бедолага уже крепко верующим в бога истинного. И так уж его эта благодать тюкнула по маковке, что пошел он, наплевав на овец, проповедовать истинного бога и обращать всех подряд в истинную веру. Однако получил по морде. Пострадав таким образом за веру, окончательно в ней укрепился, и на другой день отправился за солдатами, дабы обратить их в истинную веру, и дабы они помогли ему совладать с пропадающими в ложной вере односельчанами. Солдаты, однако, накостыляли ему так, что было ему видение, пока его водой отливали: явился к нему бог истинный, пошлепал по щекам легонько, да и говорит, мол, ладно, раз уж ты такой настырный, на тебе мои заповеди, не хуже любых других; по крайней мере, говорит, и хмыкает этак скептически, вреда от них особого не будет. Ну, и выдает ему полный список, мол, каждый человек имеет право на жизнь, никто не может подвергаться, да никто не может отнять, да никто не вправе посягнуть, — ну, и далее, по тексту. Пастух, дело ясное, от счастья вовсе одурел, вопит: спасибо, боже святый, что сподобил истины вечные, нетленные познать, а уж я их утвержу на земли на веки веков. Бог истинный аж опешил, ах, вечные, говорит? Ну, паря, говорит, — польстил старику, польстил. И рожу опять-таки скорчил весьма саркастическую, да с тем и исчез.

     Очухался этот балбес еще вдвое окрыленным противу прежнего, кое-как на ноги встал, и пошел в столицу, к местному шишке, дабы обратить его в истинную веру, и дабы он помог ему образумить солдат, чтобы помогли они ему совладать с пропадающими в ложной вере односельчанами.

     На этот раз ему так легко отделаться не удалось, но, когда пришел в себя в кутузке, вера его утроилась противу прежней. Понял он, что вера его сильней власти земной, да и скинул, помолившись, его окаянное высочество. Черт его знает, как оно так получилось, но скинул. Сел на его место, и давай править. Солдат образумил (сколько осталось — все образумились), односельчан (опять-таки, сколько осталось) в истинную веру обратил. Служителей же богов иных и ложных, о душе их заблудшей заботясь, истребил к едреней фене. Благолепие настало в государстве.

     А его нераскаянное высочество как-то ухитрился смыться в последний момент, и давай соседних королей, шалопаев, подзуживать: мол, ересь, грабеж, мятеж, пособите, хлопцы.

     Соседи же, даром что шалопаи, с его резоном согласиться не спешили: раз уж скинули тебя, дурня, так и молчи теперь в тряпочку, разиня. И его языческое высочество на всякий случай оказался в крепости, но только не с высочайшим визитом, а на подольше.

     И все бы так и сошло балбесу пастуху с рук, но уж больно сильно его благодать шмякнула. Глядь направо — сидит князь, молится ложным богам и у кого ни попадя право на жизнь изымает. Глядь налево — сидят бароны, идолопоклонничают, и кто мимо ни пройди, подвергают. А уж графья-то, графья! Мало что шалопаи, так безбожники, а отнимают да посягают — направо и налево, аж жуть берет. Нет никакой силы на такое безобразие смотреть.

     И отправился пастух со своим войском проповедовать веру истинную. Долго ли, коротко ли проповедывал, о том сведений нет (а в летописях за тот год только и написано: "Да что ж это за тудыть-сюдыть, мать твою растак!"), а обратил он в истинную веру чуть не половину всех соседских владений. Остальные же соседи, разузнав, почему дым столбом, а на столбах их коллеги бывшие висят, ситуацию оценили верно, собрали поболе живой силы с техникой, прихватили заодно и его безбожное величество из крепости, для официального статуса, да и обложили войско праведное с полной тактикой и по всей стратегии. И не успел пастух утреннюю проповедь дочитать, а глядь, его уже и в крепость волокут.

     И вот тут-то чудо приключилось. Сел он в карцере в лужу помельче, головой к камню прислонился, — и то ли от того, что голова остыла, то ли от того, что холодная ванна для задницы действие оказала, а наступило у него просветление. Это как же, думает, так вышло, что с такими-то заповедями отменными, да такого я натворил? Ведь что проповедывал-то? Мол, всякий имеет, — а у скольких отнял? Никто не может? Так а скольких подвергнуть пришлось? Никто не имеет права посягнуть? А как же было не посягать? А далее, по тексту? Вообще жуть! Подсчитал он, сколько всего натворил, да и поплохело ему изрядно. Уж на что соседи были люди темные, веры истинной не знающие, заповедей истинных не ведающие, а и у них за десять лет столько противу заповедей этих не делалось, сколько у него за день проповедывания. Взмолился он тут: господи, орет, делай, что хошь, хоть в ад живьем скинь, а не хочу я ничего, как бы только овец пасти, да всей оной мерзости не натворить, и катись ты со своими заповедями вечными к богу в рай.

     Да и проснулся, где его благодать-то шмякнула, только в луже: дождик начался. Проснулся и видит — идет к нему бог истинный, и говорит: ну как, как был ты над овцами пастух, так и есть, и никаких тебе за веру войн; доволен? Он: доволен, говорит, господи, еще как доволен. А бог ему: так какого ж ты черта столько суетился?

     И давай ему физиономию вылизывать. Тут пастух совсем проснулся, собаку отогнал, овец недосчитался, по морде, в хвост и в гриву за то был бит, но и со всем тем премного остался небесам всеблагим благодарен, и с тех пор, случись благодати его коснуться, — сразу, в чем был, плюхался в ближайшую лужу.

     А ежели ему кто начнет про истины вечные рассказывать, лупит чем ни подвернись по чему ни попадя.


     Так извольте же подсчитать, почтенные, сколько надобно чудес сотворить, чтобы всех, кто признает мораль вечной (причем именно свою), навсегда отвадить этой своей вечной морали для плевать на сиюминутную мораль всех прочих (которую мадам N. N. и компания полагают испорченной, мелкой и годящейся только для толпы, — каковая толпа по определению есть безнравственное, лишенное моральных устоев тупое быдло).

     Сосчитали? Этак богов не напасешься.

     Но, скажете вы, из этой истории тоже проистекает мораль.

     Да, отвечу я. Запишите:


     "Подняться над толпой несложно: выше толпы и триумфатор, и повешенный".