Сплетатель сказок

     Однажды — так давно, что и вспомнить-то о тех временах больше нечего — сидел на травке мастер-сказочник и строгал, от нечего делать, волшебную песенку.

     Не то, чтобы уж очень волшебную, но плелась она на удивление ладно, узелок к узелку; и не угадаешь, что дальше, а услышишь — и ясно: иначе нельзя.

     В том и было искусство сказочников: помогать узелкам плестись. В эту вот вплелась коряга. Значит, так тому и быть. А чтобы и дальше узелкам было половчее завязываться, корягу надо было подстрогать. Так и быть, вот и снимал мастер с нее стружку, тут же вплетая и стружку в другую историю: историю про то, как в траву падает стружка. Думаете, это была короткая история? Как бы не так.

     Каждый узелок в любой истории сам состоит из узелков. И каждая история — тоже узелок. И все они одного размера. С ума сойти.

     Да мастер и был сумасшедшим. Сказочники все немного с прибабахом, это каждый знает. Каково это, все время помнить, что и сам ты узелок, и вся земля узелок, и вот эта пылинка в луче света — тоже узелок, и притом в точности такого же размера! Вплетаешь в байку смешного лупоглазого дракончика — и знаешь, что очень может быть, что в это самое время лупоглазый дракончик-сказочник вплетает в байку тебя. А оба вы вместе — ниточки в том самом узелке, который называется "весь белый свет", и в эту же самую минуту его, возможно, плетет какой-то третий сказочник — может быть, тот самый муравей, что только что мимо пробежал и попался в сказку о стружке, упавшей на муравья. Или давно уже сплел. Или еще когда-нибудь не скоро сплетет, с этими узелками иной раз и не знаешь, где начало и когда конец.

     Да и вообще, все они — один и тот же узелок.

     Историю о том, как в траву падала стружка, кто-то тем временем уже забрал. Мастер на это не обращал внимания. Вернее, приятно было, что твоя история кому-то нужна, — ну и ничего особенного. Довольно и того, что она уже сплетена.

     Дострогав песенку — "Ну и прелесть получилась эта деревяшка", — мимоходом подумал мастер, и тут же отдал песенку пробегавшему мимо порыву ветра, — он быстренько сплел историю о том, как сказочник собирал ягоды, потом притчу о том, как и воды попить, и не вымочиться, потом довольно хулиганскую частушку о том, куда из сказочников девается вода, и сел на пенек плести философский рассказ о том, как сказочник ел ягоды, а его самого ели комары.

     А как же иначе — они ведь и самих себя вместе со своей жизнью плетут, как и все люди.

     Дальше сплелось так, что все силки оказались пустыми (зайцы тут были учеными и просто так в скверные узлы не вплетались, а охотник из сказочника был аховый — там свое плетение, не такое тонкое, но жестче и крепче), а потому выткалась дорога и деревенька, где можно было сплести что-нибудь на заказ за ужин и ночлег.

     Странно была эта деревенька сплетена: нервно и словно бы с издевкой. Скверные узелки в ней завязывались. Как будто никто специально и не занимался тут плетением, а как само собой завяжется, так и жили. Кое-что мастер сразу поправил, заодно навивая ругательную укоризну сказочнику, додумавшемуся такое сплести. И завязал на этой укоризне узелок на память: обязательно найти этого балбеса и объяснить, как такие вещи плетутся. Тут ему и попался этот странный тип, привязавший к себе собаку не волшебным узелком, а веревкой.

     Похоже было на охотничье плетение, — похоже, да не то.

     Крепкое, да глупое: таким недолго и все живое вывести, чтоб раз поесть.

     Да и сам он, сплетя эту дурацкую веревку, словно в ней и запутался. Как будто заснул.

     И ниточки вокруг него рвались.

     Кинулся было мастер вплетать его назад в узелок мира, да опоздал. Лопались ниточки. Узелок, который был тот тип с собакой, дрогнул, вывернулся из мира, повис отдельно, -- и тогда он сказал:

     — Гляди, старикашка, вот веревка. Ее сплел... — тут он задумался, потому что для оторвавшегося от мира узелка еще не было слова. — Вот как... не Глупый Охотник... раньше так было, теперь нет. Ага, вот как! Ее сплел я!

     Тут и лопнула последняя ниточка, что держала его в деревеньке, и он ушел куда-то на юг, волоча за собой на веревке собаку — так и волочил, пока не скрылся из виду.

     И в прорванную им дыру упала и вся деревенька, и весь луг, и весь лес — он их больше не видел и не плел, только отрывал узелок за узелком, чтобы пройти, где не ходят, или съесть, что не созрело. А мастер своим волшебным зрением сказочника видел, как дыра ширится и ширится, и заглатывает весь мир — и как ни плетут сказочники узелки, дыра их разматывает и съедает. Так и стоял сказочник, ничего не замечая, кроме этой огромной голодной дыры, и всей силой своего искусства стараясь заплести ее, когда Глупый Охотник вернулся с ватагой таких же оторванных пожирателей мира, и один из ватаги, спросив: "Сей ли тот язычник, княже?" — и получив от Глупого Охотника подтверждение, отсек мастеру голову.

     Собственно, даже этого мастер не заметил. Так, учел на будущее, что на краю дыры разорвался еще один узелок.

     Теперь, когда мастер волей-неволей убедился, что все узелки мира и впрямь один узелок, он мог оставить это на потом.